Суворов Александр Васильевич

доктор психологических наук,
действительный член Международной академии информатизации при ООН



Электронная почта:
asuvorov@yandex.ru


Присоединяйтесь к сообществу Александра Суворова в Facebook


Александр Суворов в Живом Журнале

       

Дух огня



Московский городской психолого-педагогический университет (МГППУ)
Moscow State University of Psychology & Education (MSUPE)

Международная кафедра ЮНЕСКО «Культурно-историческая психология детства»

Доктор психологических наук, профессор
А.В.Суворов


Не позже 15 января 2014 я получил электронное письмо от Нины Игнатьевны Тверитиной, в котором она приглашала меня приехать вместе с режиссёром и театральным педагогом Альгисом Арлаускасом на XII Международный Фестиваль Кинематографических Дебютов «Дух огня». Сроки проведения фестиваля — с 28 февраля по 6 марта 2014. Место проведения — Ханты-Мансийск, столица Ханты-Мансийского автономного округа, Тюменский край. Меня приглашали как соавтора дебютного фильма Альгиса «Прикосновение», снятого в течение 1986 и защищённого в качестве дипломной работы в июле 1987 года. Альгис учился тогда во ВГИКе.

Я сообщил об этом письме своему попечителю, ассистенту и, главное, названному сыну Олегу Гурову.
— С Альгисом?! — обрадовался Олег.
— И что ты ответил?
— Что мы с тобой с удовольствием приехали бы, но я не уверен, по карману ли нам такая поездка.

Олег тут же полез в интернет и сообщил, что только авиабилеты туда и обратно на двоих обойдутся в 40 тысяч рублей. А ведь ещё гостиница, питание, другие расходы... Нет, за свой счёт нам это не осилить.

Но вскоре Нина Игнатьевна сообщила, что все расходы организаторы фестиваля берут на себя. Они с Олегом созвонились, и начали утрясать оргвопросы, держа в курсе и меня. Среди оргвопросов оказались и размеры одежды. Я удивлённо и весело написал: «Сия тайна велика есть». Мол, когда последний раз (в мае 2010) шорты покупали, окружность пуза составила 120 см. По воротнику — 40. Но эти данные китайской разведки не мешало бы уточнить. Олег меня обмерил, и уточнённые данные не порадовали: по пузу — 125, а по воротнику — все 50. Я стал опровергать: если сидеть, окружность больше, так, может, я сидел при замере... Олег оскорблённо взвился:
— Ты с дуба рухнул? Ты вставал, когда я обмерял твой мамонище!
Ладно. Как учит марксистская философия, практика — источник, цель и критерий истинности познания. Нина Игнатьевна пояснила, что участникам фестиваля шьются по индивидуальным меркам тёплые костюмы с логотипом сего мероприятия. Поживём — увидим.

24 февраля мы получили электронные авиабилеты. Альгиса в Бильбао (Испания), где он живёт, задержали дела, поэтому мы должны были вылететь из Москвы 3 марта, а вернуться — 7 марта. Что ж, мне в просмотровых залах всё равно делать нечего. Главное — общение, а в условиях слепоглухоты лучше всего — индивидуальное. Поэтому мне бы лучше в предбаннике зрительного зала посидеть в робкой надежде, что кто-нибудь окажется «в свободном полёте» и подойдёт поболтать, — а пока от скуки спасёт брайлевский органайзер Пронто. На перевод не претендую — всё равно он не компенсирует слепоглухоту. Пусть лучше сынок получит удовольствие от фильмов, не отвлекаясь на меня.

Я не всегда был таким пушисто-покладистым. Долгое время тяжело переживал недоступность того, что доступно зрячеслышащим. Скандалил до истерики, добиваясь как можно более полного перевода. Писал заупокойные стихи. Но от этих потребительских, сугубо эгоистических притязаний меня вылечили дети в лагерях. Я не мог требовать от них профессиональной переводческой ответственности. Приходилось отпускать юного переводчика на все четыре стороны, если ему хочется в чём-то поучаствовать, или непонятно и неинтересно происходящее. Потом они из вежливости спрашивали — лишь бы хоть что-то сказать, — понравилось ли мне мероприятие, которое никто не переводил. Я сначала не без обиды, но потом всё более искренне, отвечал, что мне понравилось рядом с ними сидеть.

А что, на самом деле, плохо разве — подержать кого-то из них за руку, а то — маленьких — и на руках? И гори оно синим огнём, всё происходящее на сцене... Информация, без которой и вправду не обойтись, до меня так или иначе дойдёт, а остальное — тлен и суета.

Поэтому — милости просим на мой диванчик в предбаннике актового и зрительного зала, аудитории, где идёт конференция и какое-то заседание... Найдётся индивидуальный собеседник — очень хорошо. Нет — помаюсь один, ничего не поделаешь. И постараюсь не обижаться — всё равно бесполезно.

Правда, когда я в Америке нацелился было в предбанник, американцы заявили, что у них не принято обсуждать проблемы слепоглухих в отсутствие слепоглухих. И настояли, чтобы мне всё-таки переводили обсуждение. Спасибо. Но в подавляющем большинстве случаев — не тот случай. Язык оратора без костей, пальцами самого прыткого переводчика за ним не угонишься. Так что предбанник предпочтителен. На стуле или откидном сиденье быстрее устанешь, чем в мягком кресле или на диване в вестибюле. Если уж всё равно маяться, то рядом с народом, а не среди народа...

Вас бы радостью мне согреть,
Чтобы детство добром помянули.
Мне-то в цирке нечем смотреть,
Нечем слушать...
Я в вестибюле
Поработаю, подожду,
Пока выскочите в антракте.
Вашу радость в руках подержу, -
Моё счастье — в этом контакте.
16 ноября 1989

Моё присутствие в зале оправдано, чтобы выступить, ответить на вопросы. Выступления других лучше не слушать через переводчика (как говорится, всё равно, что нюхать цветы в противогазе), а — читать. Благо брайлевская компьютерная техника сняла проблему перепечатки текстов по Брайлю. Вот брайлевский дисплей, а на жёстком диске в компьютере — специальная прикладная программа, автоматически совмещающая графическую и рельефно-точечную формы текста. Ну и дайте мне текст. Нечего терзать переводчиков, дабы слепоглухой в итоге только больнее почувствовал свою слепоглухоту.

Я попросил Нину Игнатьевну прислать мне программу фестиваля. Она прислала сетку кинопоказов. Мы с Альгисом представляем два фильма: «Прикосновение» и «Скафандр и бабочка». Но второго фильма я не знаю. Надеяться на синхронный перевод во время просмотра — нелепо, он на самом деле неосуществим. Нужен сценарий и достаточное время, чтобы я успел его прочитать до просмотра. Тогда смогу принять посильное участие и в обсуждении.

Во внуковском аэропорту Олег через мобильник нашёл фильм в интернете, попросил невесту скачать его сценарий и отправить ему на электронный адрес. Теперь в Ханты-Мансийске осталось добраться до компьютера, и сбросить присланный файл ко мне на флешку в доступном моему органайзеру формате. Чем скорее это будет сделано, тем больше времени получу для подготовки к представлению фильма. А дактильный пересказ — это вилами по воде писать...

Ну, а если меня не успеют обеспечить сценарием? Что ж, из этого и будем исходить. Если возникнут какие-то конкретные вопросы — попробую ответить. В порядке обсуждения проблемы. Для этого знать содержание фильма не обязательно.

Ещё из Испании Альгис передал Олегу через фейсбук, что организаторы фестиваля любезно готовы оплатить нам не только самолёт, но и такси до аэропорта. Просят для этого объединиться в одной машине. Альгис предложил заказать машину к нам домой, а за Альгисом заехать в Останкинский телецентр. Сынок мне эти переговоры переслал по электронной почте, и мы так и сеелали. 3 марта Олег заказал машину к нам на 15:00, заехали за Альгисом. По пути во Внуково я спросил Олежку:

— Доволен, что приключение началось?
— Да!

Во Внуково были уже за три часа до вылета. Ну и ладно. Посидели в «Муму», перекусили. Даже немного покемарили. Ходунки мои сдали в багаж, а взамен взяли напрокат инвалидное кресло, и Олежка с ветерком катал меня по аэропорту. Он очень уверенно орудует этим транспортным средством. Давно он не доставлял мне этого удовольствия — повода не было...

В Ханты-Мансищске нам тоже предоставили коляску — пока не забрали из багажа ходунки. В самолёте начались и мои приключения — из серии, увы, э-э-э, которые «на пятую точку». За ужином я выбрал сосиски, но они оказались с макаронами. Хоть Альгис и прикрыл меня по грудь газетой, немножко макарон с кетчупом попало мне таки на одежду, а запасной безрукавкой я не озаботился... А уже 4 марта в 15:00 — представляем «Прикосновение»... Альгис посыпал пятнышко солью, не знаю, каков эффект...

В Ханты-Мансийском аэропорту нас встречали Нина Игнатьевна Тверитина и Катя Майборода — член оргкомитета фестиваля, пресс-секретарь правительства Петербурга. Под чутким руководством Альгиса обе начали бойко писать пальчиками у меня во всю правую ладонь. В основном я беседовал с Ниной Игнатьевной, с которой виртуально успел подружиться. Очень тёплые и энергичные руки. Если бы было время научить её дактильному — пальцевому- алфавиту, произношение могло бы быть идеальным. По крайней мере, для меня: я всегда лучше понимал энергичную, напряжённую, пружинящую дактильную речь. Сынок тем временем улучил минуту и, пока мне писали по правой ладони, он в левую ладонь выстрелил своей пулемётной скороговоркой:
— Я доволен.

Он знает, что я всегда озабочен его реакцией на происходящее, вот и успокаивает... В гостиницу «Югорская долина» (вот ведь судьба: я в Москве живу почти на Югорском проезде) нашу дружную компанию доставил на микроавтобусе «Фольксваген» водитель киноцентра Олег. Пока нас оформляли в гостинице, я успел с ним поболтать. Мой Олег принципиально свои переводческие услуги не предлагал, и я думал, что его нет в машине, но потом он сказал, что видел и слышал нашу беседу, и, можно догадаться, управлял тёзкой, помогая ему со мной беседовать. Руки водителя были прохладными, какими-то светящимися на ощупь, но пишущий правый указательный палец слегка дрожал... В гостинице мы немного заблудились — попали не в тот подъезд и не в тот коридор. Я принюхивался: в первом коридоре пахло очень хорошим — видимо, трубочным — табаком, и какой-то парфюмерией. Когда мы зашли в нужный подъезд, там стоял густой запах крепкого табака, почти без примеси духов. Но в том коридоре, где нас поселили, почти ничем не пахло. Однако мой номер прокурен насквозь, и было жарко. Обливаясь п~отом, я чуть-чуть приоткрыл балкон... Тут стеклопакет, как и в нашей с Олегом квартире.

В Москве — полночь, а в Ханты-Мансийске — два часа ночи. Мы распрощались. Олег принёс пакеты с моими вещами, и ушёл к себе. У нас два персональных номера по соседству. На самом деле они — супружеские. Кровать — огромный, прошу прощения, сексодром. Я устроился ближе к окну, которое справа. Там мне Олег показал и розетку, чтобы заряжать Пронто. Он ушёл, завалив «сексодром» моими пакетами, так что пришлось повозиться, расчищая пространство для отдыха. Я — в 233 номере, Олег — за стеной, в 232, при выходе из моего номера — направо. Двери близко, до олежкиной можно дотянуться, почти не выходя в коридор. У меня при входе направо — санузел, прямо — вход в комнату, где направо — шкаф, за ним — «сексодром», а дальше у окна в правом углу — журнальный столик и стул. В углу у балконной двери — телевизор на тумбочке. Розетка рядом с журнальным столиком, чтобы заряжать Пронто и лёжа читать.

Кровать смешит меня своими размерами — что вдоль, что поперёк; по крайней мере в три раза шире той, на которой я дома сплю. Четверть века тому назад я на таких спал в Америке... По словам Нины Игнатьевны, на фестивальную неделю прогнозировали −7 — −17 градусов, по здешним местам то же самое, что оттепель в Москве. Я с утра облачился в шорты и футболку — мой обычныы домашний наряд. И тапки на босу ногу. Так и отправился на завтрак.

— Тут шведский стол, — сообщил Олег. Самообслуживание: Олег набирал еду себе и мне, приносил... Выбирал еду с учётом моего диабета второго типа — лучше меня знает, что «безопаснее». У Альгиса тут много знакомых, он уже второй раз на этом фестивале. Договорились о встрече в вестибюле гостиницы в 14:00, а Олег занялся после завтрака моим воспитанием. Заставил принять душ, — я боялся поскользнуться, и не без основания, — но обошлось. Хотя несколько раз чуть не упал. Олег принёс из своего номера табуретку, чтобы я мог брызгаться сидя. Потом устроил мне зверский массаж полотенцем, вытирая голову и делая причёску перед вечерним выступлением.

— Чтобы ты у меня во время выступления был красавчиком! Теперь ложись, но не верти головой, не порть мне причёску!

Дома я гораздо более самостоятелен, но в поездке — новая обстановка, пока-то освоишься... Зато так приятно чувствовать резко возросшую заботу Олега. При этом он остаётся своеобразно и неизменно деликатным: поддразнивает, но не унижает. Я в долгу не остаюсь. — Чем докажешь, что я малыш? — спрашивает Олег, которому, между прочим, идёт двадцать седьмой год.
— Тем, что дразнишься.
— Тебя грех не дразнить.

Нет, какие могут быть сомнения? Он меня любит, в поездках это особенно чувствуется. Из всех моих наград награда, мой сынок...

Отпустил душу на покаяние, а вскоре принёс тот самый знаменитый костюм «Аляска». С логотипом фестиваля. Себе взял белый, а мне — синий, чтобы не так быстро пятна сажать. И отправился гулять, пообещав появиться в 13:30.

Пока Олег гулял, я примерил костюм. Куртка застегнулась почти впритык, а штаны — никак. Молния категорически не сходилась в районе пупка. Как только Олег пришёл, я выпалил:
— Костюм оказался мал.
— Мал?! (Пауза.) Худей!!!

Нина Игнатьевна, когда мы встретились во дворце творчества одарённых детей севера, расстроилась:
— Больше размеров нет...
А хорошая, очень тёплая штука...

Олег потом объяснил, что, хоть и спрашивали индивидуальные размеры одежды, шили — на фиксированные. Этот самый большой, но не тот, что мы присылали. И вот — пузо не учли. Так что мы не виноваты, мерили правильно...

Пожалуй, в смысле безбарьерной среды Ханты-Мансийск едва ли не образцово-показательный. По крайней мере, и в гостинице, и в центре одарённых детей севера изобилие пандусов. Альгис отметил хороший асфальт, какого даже в Москве нет. Я съязвил:
— Так Ханты-Мансийск — столица нефти, а Москва — всего лишь столица России.
— Всего лишь... — опешил Альгис.
— Конечно. Где нефть, там и хороший асфальт, — выдал я откровенно безответственное обобщение.
— В Нью-Йорке асфальт ещё хуие, чем в Москве, — вспомнил Альгис.
— Ну, так у них столица нефти в другом месте, — продолжал я хулиганить.
— В Канзасе, что ли...

В зрительном зале Альгис подсел ко мне согласовать предстоящую работу:
— Я хочу попросить тебя о двух вещах. Первая — рассказать о том, как мы начали работать вместе. Вторая — рассказать о резонансе фильма в обществе, о том, как ты использовал его в своей работе.

Пока мы с Альгисом совещались, подошёл смешной работник центра, и стал зазывать меня в местный хор пенсионеров.
— Я согласен работать в хоре только солистом, — выдал я.
— Барабанщиком, — подыграл Альгис.
— Почему? И петь можно, но соло, не в хоре. Всё равно я буду из хора выпадать. Ещё можно устроить сольный концерт на губной гармошке...
— А она у тебя с собой? — Обрадовался Альгис.
— А как же! В сумке для Пронто всегда лежит.
— Может, как-нибудь и устроим концерт... — вполне серьёзно задуцался Альгис. Ну, а я — трижды почётный пионер — всегда готов попиликать «при честном при всём народе: „Во саду ли, в огороде“»... Альгис даже не подозревает, какая крутая у меня сейчас губная гармошка.

Я принял таблетку фенотропила, чтобы повысить тонус во время выступления. Подошёл сынок:
— После просмотра «Прикосновения» у нас троих хотят взять интервью сразу два новостных агентства, одно из которых — «Дневники фестиваля».
— А разговор с публикой?
— Тоже будет...

Сначала был какой-то другой фильм, потом уже наш. Я выступил точно по согласованному с Альгисом плану, в середине выступления передав слово Олегу, чтобы он объяснил публике, что такое рельефно-точечная система Брайля. Для иллюстрации разрешил показать людям Пронто. Альгис тоже что-то говорил... Но из-за чужого фильма мы зашкалили по времени, и для интервью телеканалам перешли в фойе.

Кто-то из телекорреспондентов заикнулся о том, чтобы я давал интервью ст~оя. Но у меня постоянное головокружение, стоять без опоры не могу, а одна рука нужна для переводчика. Стоять же сложно, даже опираясь на ходунки обеими руками. Не могу сохранять неподвижность, переступаю. Я сказал, что мне трудно стоять. Журналисты не настаивали, и мы устроились на диване.

Вопросы задавали не только журналисты, но и зрители. Сначала снимал телеканал «Россия», программа — «Артигра». Потом местное телевидение, ещё кто-то...

В начале выступления после фильма я сказал, что попросил Альгиса посвятить фильм не столько моей персоне, сколько проблемам. Поэтому спросили, что изменилось за четверть с лишним века.
— Увы, к худшему. У наших воспитанников нет никакой достойной взрослой перспективы. Если бы я учился сейчас, мне вряд ли удалось бы стать тем, кем я стал — доктором психологических оаук. Вообще научная карьера для меня была бы, скорее всего, закрыта. Раньше было гарантировано трудоустройство на предприятиях общества слепых, общества глухих... Сейчас, в массе, только два варианта прозябания: либо в семье, либо в доме престарелых. И зачем огород городили, учили-учили...
— Если бы фильм снимали сейчас, какой проблеме Вы бы его посвятили?
— Той же самой — проблеме становления личности. Только горечи ещё больше.
— В чём причина такой катастрофы со взрослой достойной перспективой? — спросила женщина, представившаяся олигофренопедагогом.
— Вы прекрасно знаете причину...
— Люди?..
— А что люди? Вот Вы работаете с умственно отсталыми детьми. Хорошие, добрые люди — герои, делают в нынешних социальных условиях, что могут. Причина катастрофы не в них, а в социально-политическом строе. Раньше хотя бы декларировалась цель — воспитание личности из каждого ребёнка. Сейчас образование всё больше коммерциализируется. Главное — вытянуть побольше денег из потребителей образовательных услуг, а становление личности — личное дело. Наука тоже коммерциализируется. Приоритетны прикладные исследования, а про фундаментальные и не заикайся.
— Как Вам н6авится Ханты-Мансийск?
— В этом морозном крае особенно чувствуется душевное тепло людей. Да, сынок?
— Что Вас особенно радует сейчас, и что особенно огорчает?
— Прежде всего, радует мой названный сын, Олег. А огорчает, как я уже говорил, то, что комерциализируется всё, что можно и нельзя. О самоценности человека никто и не вспоминает.

И я прочитал своё восьмистишие:
Мы делим деньги — вот и всё.
Как нет своих — чужие делим...
Делёжки вечной колесо
Притормозить мы не сумели.
Оно всё вертится в грязи,
В кровавой, гнойной лжи истории.
Надежды впереди — ни зги:
Помойки — либо крематории.

После интервью обратился к Олегу:
— Сынок, ты у Нины Игнатьевны попросил о доступе к компьютеру?
— Сейчас попрошу, — спохватился он.

И пока по приезде в гостиницу я переодевался, он забежал:
— Гони флешку!

Я достал её из сумки для Пронто, и через несколько минут сценарий фильма «Скафандр и бабочка» был в моём распоряжении.

Ужинали мы в гостиничном ресторане «Таёжный тупик», а не там, где утром был шведский стол. Участников фестиваля кормят по талонам, и можно выбрать из трёх блюд: один из трёх салатов, одно из трёх вторых блюд... Сок, чай или кофе, ну и минералка.

Олег рвался после ужина гулять, но застрял в номере у Екатерины Майбороды из Петербурга. Вскоре пришёл за мной. Там было застолье. В основном сидели вчетвером: Катя с журналисткой Женей, обе из Питера, и мы с Олегом. Потом появились Нина Игнатьевна со своим заместителем Сергеем Парняком, а там и Альгис.

Нина Игнатьевна рассказывала о своём социальном кино, директором которого является. Живёт и работает в Сургуте.
— Четыре года назад я создала свою «Галерею кино» — такой особый кинотеатр. Единственный в крае. Мою «Галерею кино» я открывала с надеждой воплотить свою мечту: кино для всех: глухих, слепых, зрячих, слышащих, колясочников. Для всех. Доставка зрителей на социальных такси, социальных автобусах. Семь лет кинопрограмма социального фильма «Кино для всех» была украшением «Духа огня». Отзывы о социальной значимости моей деятельности из уст первых руководителей автономного округа.
— А социальное такси в Сургуте за сколько времени можно заказать?
— За два часа.
— Ого! В Москве — за две недели, а то и за месяц. Олег уж и не хочет с ними связываться. Либо таскает меня в метро, либо, если уж никак не обойтись, вызывает обычное такси, которое появляется в течение получаса. Нервы дороже денег..

Под впечатлением разговора с Ниной Игнатьевной я потом думал, что её инициатива — единственная не только в Тюменском крае. Можно сказать, во всём мире. Потому что дело — в людях, в энтузиастах. И каждый такой энтузиаст — единственный в мире. Незаменимый. Мы в горах говорили, что у каждого — своя Тропа. И со всеми инициативами — так. С уходом инициатора, даже если дело продолжается, оно продолжается по-другому. Недаром говорится, что новая метла по-новому метёт...

Альгис ещё в самолёте сказал, что Нина Игнатьевна — «золотой человек». Такие — всегда единственные, какой бы общезначимой идеи ни были носителями... Олег всё же убежал гулять с фотокамерой, а мы с Альгисом часок побеседовали в моём номере, и он засобирался спать:
— Я не спал всю ночь, всё-таки пять часов разницы с Испанией.
— А я думал, тебя кто-то всю ночь убалтывал.
— Да кто?!
— Ну, ты сам ещё во Внуково сказал, что у тебя на этом фестивале очень много знакомых.

За завтраком 5 марта я спросил Олега:
— Ты когда ночью домой вернулся?
— Какая разница? — ощетинился он.
— Ну, интересно же.
— Волков увидел, и ушёл.
— Каких ещё волков?
— Обыкновенных. Они зайца гнали. Очень быстро. Стая из восьми волков, с вожаком...
— Сфотографировал?
— Ну как, ночь же.

После завтрака он умчался смотреть следы волков, — гостиница, оказывается, за городом, рядом с аэропортом, но и город недалеко, в получасе езды. А рядом с гостиницей — поле, где он и видел гон зайца волками. Альгис потом сказал, что Олег видел и сову на дереве. По моему сердцу прошла улыбка: вот какие у моего мальчика чистые радости... И социальная грязь к нему не пристаёт: не курит, алкоголю предпочитает соки, очень чуток к красоте, охотится на неё с фотокамерой... В прошлом году, когда я в дружеском письме перечислил, где он успел побывать за лето, в ответ пришло беспокойство: не меня ли он избегает в этих бесконечных поездках? Нет, — уверенно ответил я. Это как бы творческие командировки фотохудожника. И я рад, что могу им хотя бы материально содействовать. Пусть ездит, накапливает творческий задел, — потом это, надеюсь, аукнется, как наш с Альгисом фильм «Прикосновение» аукнулся нынешним участием в «Духе огня». Я, конечно, всегда скучаю по Олегу, — не только, когда он в отъезде, а вообще всегда, пока он не прикоснётся. И боюсь за него — вот эта его встреча с волками, всё-таки бррр... Но в то же время я счастлив за него, и очень надеюсь, что он сейчас — на старте в большое творческое будущее.

Олег ушёл гулять/работать, а я немного почитал сценарий, и провалился в сон, в котором сынок продолжал как-то присутствовать. Как именно — обычно не помню. В 13:30 сынок меня растолкал:
— Вставай, брейся, мой голову, и чтобы без пяти два был как штык готов к выходу!
— Так я же каждый день не бреюсь! Вчера брился!
— У тебя сегодня выступление, давай я сам тебя побрею!

Душ принимать было некогда, я побрился и помыл голову над раковиной. Когда я собирался ополаскивать голову, появился Олег, и, чтобы ускорить процесс, начал поливать из стакана, а затем сам вытер меня полотенцем. Пока я возился, обувая левую ногу, он обул мне правую. Так, общими усилиями, умудрились не опоздать к выходу из гостиницы.

Альгис накануне вечером спрашивал, откуда в Олеге такая весёлая заботливость. Я сказал, что задумывался над этим тоже, с самого начала нашего с Олегом знакомства, когда ему шёл пятнадцатый год. При всей своей любви к детям я их не идеализировал. Взрослые в детях отмечают прежде всего непосредственность, а, следовательно, беспечность, безответственность, некоторый эгоизм. Дети делают прежде всего то, что им нравится делать. В детское и подростковое чувство долга я никогда всерьёз не верил. Поэтому и не требовал от ребят, например, переводческих услуг, как бы в них ни нуждался. Только в охотку. Не хочешь — пожалуйста, можешь идти на все четыре стороны, меня одолжения унижают.

Но при этакой нелицеприятной оценке детей и подростков, какой такой человечности можно ждать от них? Не придумана ли взрослыми детская человечность, не притянута ли за уши? В феврале 2002 Олег написал мне, что я у них в горах первый на реализацию лозунга: а слаб~о провести по горам без травм! То есть дело не во мне. Главное — проверить себя: слаб~о или не слаб~о? Через полтора года Олег признался, что, увидев, как я вылезаю из вагона, он «в душе чуть не упал».
— А зачем звал? Ведь я приехал по твоему зову.
— Хотелось попробовать себя в более сложных условиях...

Услышав этот ответ, я успокоился. Всё правильно. Никаких ангелочков с крылышками. Подросток остаётся подростком, то есть, прежде всего, самоутверждается. В данном случае — в человечности. Но принципиально эта мотивация ничем не отличается от, например, футбольного азарта. Для подростка человечность — такой же вид спорта, как и футбол. Или горный туризм. Что угодно, в чём можно себя проверить на «слаб~о». Азарт, самоутверждение, хотя бы и в доброте, но — ещё не сама доброта, в основе которой, прежде всего, сочувствие. А тут в основе доброты — спортивный азарт. Ну и отлично. Да зд6авствует человечность как вид спорта. Побольше бы подростков этим видом спорта увлекалось...

Конечно же, Олежка для меня свят. Как я писал в лирической поэме «Судьба»:
Я лазил в горы за своей любовью.
Но коль встречаться можно и внизу,
То больше нету смысла харкать кровью,
На эти кручи больше не вползу.
Но за тебя, мой горный мальчик жгучий,
Спасибо навсегда кавказским кручам.
А если всё же надо, за тобой
Непроходимой вновь пройду тропой,
Лишь кликни. Ибо ты — не только горный,
Но для меня в каком-то смысле Горний,
И можешь достучаться потому
За помощью и к Богу самому.

То есть, получается, всё наоборот. Не столько мне помогают, сколько я помогаю, позволяя себе помогать. Помогаю быть человеком здесь и сейчас, по-человечески себя проявлять. Учитель и духовный отец Олега, Юрий Михайлович Устинов, так и сформулировал, что я для ребят — «нравственный костыль». Так что ещё вопрос, кто кому больше помогает. Я всегда был уверен, что, в нравственном отношении, больше — инвалиды здоровым. Хотя физически, разумеется, — здоровые инвалидам...

Во дворце творчества одарённых детей Севера сынок сказал, что фильм он видел, и предпочёл бы погулять по центру города, поснимать. Пообещал вернуться минут за пятнадцать до окончания фильма. Альгис овладел дактилологией — пальцевым словом — ещё до рождения Олега, в 1986 году. В олежкиных переводческих услугах мы не нуждались. Так что охотно пошли ему навстречу.

Перед показом фильма «Скафандр и бабочка» мы с Альгисом немного поспорили о преслоэутой «силе воли» инвалидов. Моей «силой воли» постоянно восхищаются, а я возражаю, что тут скорее творческая одержимость, потребность в творчестве и её, потребности, удовлетворение, а не насилие над собой. То есть не самопринуждение. Делаю то, что хочется делать, при чём же тут «сила воли»?

Но Альгис возразил:
— С возрастом принуждать себя приходится всё больше.

Я вынужден был согласиться:
— Да, в последние годы у меня потребность в творчестве резко уменьшилась... Беда: ждут книги, статьи, а я никак не могу заставить себя за них взяться. Депрессия одолела. Так что приходится таки, по выражению четырнадцатилетнего Обежки, «силовольствовать»...
— Фильм длинный, у нас на представление всего восемь минут. Мои — две, твои — шесть, — щедро предложил Альгис.

На самом деле получилось пополам: я уложился в четыре минуты.

Представляя фильм, я сказал:
— Мне только вчера вечером сбросили на флешку сценарий фильма. Прочитать его я успел примерно наполовину. Но этого достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы.

Прежде всего, Жан-Доминик Боб~и, герой фильма — на редкость счастлиьый человек. После инсульта его парализовало так, что он мог произвольно, осознанно, целеустремлённо, только моргать одним глазом. Второй глаз пришлось зашить. Но он нормально слышал, и врачи нашли способ общения, перечисляя буквы в порядке встречаемости в речи — те, что встречаются чаще, сдвинули к началу алфавита, а те, что реже — к концу. Моргая один раз (да) или дважды (нет), Жан-До выбирал нужную букву. Счастье его заключается в том, что нашлось кому внимательно и терпеливо всматриваться в его моргания.

Второе: Жан-До исключительно мужественный человек. Он не погрузился в отчаяние, в оплакивание себя заживо, а, слыша разговоры врачей, что ему придётся зашить один глаз, и он не может говорить, — Жан-До мысленно переспрашивал: «Зашить? Не могу говорить?» Он не столько ужасался, сколько ориентировался в жуткой ситуации, возникшей в результате инсульта.

Сориентировавшись, научившись общаться посредством моргания, Жан-До начал диктовать своей новой ситуации свою творческую, человеческую волю. Он попросил найти ему достаточно терпеливого секретаря, чтобы диктовать ему книгу. Ввёл режим: с восьми до тринадцати — диктовка; остальное время — на обдумывание завтрашней работы, и на отдых. Ни дать ни взять — французский Николай Островский!

То есть у Жана-До был выбор: прозябать, быть «овощем» до физической смерти — или жить полноценной творческой жизнью. И он выбрал второе.

В итоге фильм о Жане-Доминике Боби, как ни странно, несмотря на всю жуть послеинсультной ситуации — на редкость оптимистичный фильм.

Спасибо за внимание.

Я, конечно, здесь воспроизвёл свою речь не дословно, а воспроизэёл план, смысл. Зрителям я не описывал, например, способ «моргательного» общения, — зачем, если они сейчас это увидят и услышат. И про Николая Островского тогда не вспомнил, а жаль... Но читателю пояснить это необходимо. Мы решили не маяться в зрительном зале, а на время показа вышли в соседнее помещение — фойе. Нина Игнатьевна расстроилась: не сообразили записать наше с Альгисом представление фильма. Нельзя ли как-то продублировать его на мобильный телефон?

Меня эта ситуация развеселила. Когда продублировали, я рассказал, что на «Челюскине» была группа кинодокументалистов, которая время от времени «ловила ворон». Возникали авральные, нештатные ситуации; пока челюскинцы из них выпутывались, киношники в этом участвовали вместе со всеми, а потом спохватывались: «Повторить!»
— Повторить подвиг, — рассмеялся Альгис.
— Ну да. И, по возможности, повторяли — специально для этих лопухов. Ещё у Твардовского в «За далью — даль» похожая сцена. Там самосвал из-за дождя, сделавшего подъезд к Ангаре скользким, едва не ухнул в реку. Катастрофу удалось предотвратить.

...Вцепились.
— Раз-два взяли!
Дружно!
...Тут смех и ругань:
— Эх, тулуп!..
И вывод, может, грубоватый:
— Механизация, ребята,
Проходит тоже через пуп...
...И оператор с киновышки
Хватился поздно — кадр пропал.
И, знать, для сходного конфуза,
На верхотуре выбрав пост,
Отваги полный, член союза
Художников сидел, как дрозд.
Нина Игнатьевна от души смеялась...

Я давно уже принюхивался к соблазнительным запахам — рядом оказалось кафе дворца творчества. Решили, пока фильм идёт, пообедать. Не спеша поели, вернулись в фойе, а вскоре подошёл техник и сообщил, что фильм скоро кончится, останется минут двадцать на беседу с публикой. Мы выдвинулись ко входу в зрительный зал, а тут и сынок появился — в полном восторге от города. Нина Игнатьевна увела его кормить в то же кафе, а мы с Альгисом вышли к людям. На этот раз не забыли о фиксации разговора через мобильник.

Зрители говорили, что фильм им понравился, заставляет задуматься о смысле жизни.
— Ну и в чём он? — коварно поинтересовался я.

Сформулировать затруднились, и попросили меня изложить своё понимание.

Я засмеялся:
— Чтобы набить себе цену, сначала скажу о симпозиуме по психологии смысла жизни, который проходит в Психологическом институте Российской академии образования с марта 1995 года. Если будет в этом году, то уже двадцатый, юбилейный.

Так вот, за двадцать лет поисков смысла жизни в научных работах, связанных с этим симпозиумом, я не додумался ни до чего, кроме банального, в чём со мной охотно согласится любой священник: смысл жизни — в любви. Но не во всякой. Если — в любви к себе, в потребности в том, чтобы тебя любили, то это — в итоге — потребительство. Важнее всего — любить самому. Очеловечивает только своя любовь. Любовь ко мне — без моей любви — обесчеловечивает. Правда, можно и самого себя любить — например, в творчестве. Это тоже вариант, когда любишь прежде всего сам.

Альгис добавил:
— У тебя в работах есть другая формулировка, которая мне очень нравится: смысл жизни человека может быть только в том, чтобы быть человеком.
— Да, — ответил я, — это — первоначальная, абстрактная формулировка. Но её конкретизация как раз и привела к любви. Разве можно быть человеком — не любя?

Вопрос из зала:
— Герой фильма считает, что его болезнь — наказание за что-то в прошлом. Что Вы об этом думаете?
— Я инвалид с детства. В чём же мне каяться? И вообще, не всегда болезнь — за грехи. Помните, к Иисусу Христу привели слепорождённого? И спросили, в чём он согрешил перед Господом. Христос ответил: ни в чём. Его болезнь — ко Славе Божией. И исцелил слепорождённого.

Я думаю, что у каждого, имеющего смысл жизни, есть и миссия в жизни. Как-то в детском палаточном лагере, в горах, ко мне в палатку прилез подросток, и спрашивает, верю ли я в инопланетян. Я, спросонья потягиваясь, ответил: «А чего в них верить? Я один из них». «Чо?» — очумело вопросил мальчик. И — задом-задом, на попятный двор, — из палатки. Мне так и не удалось его убедить, что это была шутка...

Но, кроме шуток, миссия в моей жизни есть. И состоит она, похоже, в том, чтобы освежить для здоровых людей некоторые истины, давно затёртые в устах священников, философов и прочих идеологов. Кого другого про смысл жизни слушать просто не захотят. Меня — хотя бы из любопытства, хотя бы первые пять минут — слушают. Всё-таки любопытно, в чём видит смысл жизни человек в моей ситуации... После разговора с публикой Альгис, Нина Игнатьевна и её заместитель Сергей ушли на показы других фильмов, а мы с Олегом остались вдвоём. Сынок предложил сходить в ближайший торговый центр. Пока ждали машину, Олег восхищался, какой Ханты-Мансийск непривычно чистый и красивый город.

— я и не думал, что в россии такое есть! Лучше даже, чем в Германии! Я видел два подземных перехода, и оба снабжены электронными подъёмниками для колясочников. И здание гостиницы прекрасно продумано, колясочник может самостоятельно попасть в любую часть этого здания. Я счастливый! В сувенирном отделе магазина мне показали варган — странный музыкальный инструмент, с ручкой, за которую дёргаешь, и металлической пластинкой, которую прижимаешь к губам, или даже к зубам... Не представляю, как из этого извлекать звуки... Ещё там были комусы — то же самое, что и варган, только горно-алтайский вариант.

Я искал себе меховые или шерстяные перчатки, но — малы. Спросил у Олега-водителя, не знает ли он, где тут можно это купить.
— Я не местный.
— Да? А откуда?
— Из Сургута.

Заехали ещё в какой-то магазин, Олег вышел, а мы с водителем продолжили разговор. Сыну Тимуру 16 лет, заканчивает школу, выбирают, куда поступать. В Сургуте есть филиалы московских и питерских ВУЗов...

Попозже Олег нашёл прямо в гостинице киоск, где продавали кожаные, внутри меховые, варежки без четырёх пальцев, с одним большим. Померили и купили. Ужинали мы с Олегом, как и 4 марта, в ресторане «Таёжный тупик». Уходить не спешили, сидели, разговаривали.

Выйдя из ресторана, в коридоре встретили Альгиса и других наших друзей, и сразу пошли в ПРОК.

Как расшифровывается эта аббревиатура, я так и не понял. А по содержанию это еженощная — до часу или даже двух — тусовка, где каждый может перекусить, выпить, а главное — пообщаться в приятной компании. Перекус оказался вкуснейший. Особенно мне понравились бутербродики, насаженные на зубочистки.

У нас установилась команда: Нина Игнатьевна, её заместитель Сергей, Катя и Женя из питера, Альгис и мы с Олегом. Я пил сухое класное вино, поглощая бутербродики, которые заботлиэо подкладывала Нина игнатьевна, вытаскиэая из них зубочистки. О чём говорили — не помню. А потом стол отодвинули, вся наша компания отошла, и Олег подвёл ко мне старейшину народности Ханты. Вдруг вместо Нины Игнатьевны у меня под руками оказалась фигура, склонённая почти до моих колен. Коса — до пояса. Фигура присела — и утвердилась на табурете. Гибкий, однако, нужен позвоночник, чтобы так приветствовать...

Олег, видимо, фотографировал этот ритуал, а затем подошёл — и переводил дословно. Очень своеобразная речь, построение фраз...

Волдина Мария Кузьминична. Старейшина народа Ханты. 67 лет. Журналистка. Внучка — Алиночка, два года.

Псевдоним — Вагатова. Что за псевдоним? Журналитский? Сейчас думаю, что, скорее, для отвода злых духов. Бог на планете один — Турум. И множество духов.

Нет... Припоминаю, что Мария Кузьминична как-то связывала свой псевдоним с памятью о дедушке... Тогда злые духи тут ни при чём.

Дедушка Марии Кузьминичны был слепой. И очень добрый, святой. Всем помогал. И Мария Кузьминична хочет подарить... Она повесила мне на шею фигурку на цепочке. Я ощупал, Конь. Хочется сказать — с огненной гривой, сквозь отверстие в которой продето кольцо, а сквозь него — цепочка. Похоже, встал на дыбы — передние ноги подогнуты... Хвост — поднят, и немного качается во все стороны... Да, — подтвердила Мария Кузьминична, — это конь. Святой. Очень святой.

А куда должна смотреть голова коня, когда он висит на груди, — вправо или влево? По Даниилу Андрееву справа — светлые силы («религии правой руки»), а слева — тёмные силы («религии левой руки», демонические религии). Я непроизвольно повесил коня головой направо, а хвостом налево. Может, надо наоборот. А может, всё равно...

Олег записал номер мобильника Марии Кузьминичны, и прислал мне по электронной почте. Попробуем наладить виртуальное общение. Я уже послал эсэмэску со своими электронными адресами.

Завтракали мы 6 марта пораньше, потому что собирались поехать в стойбище Ханты. Катя, Женя, Сергей, Олег и я. Меня предупредили, что стойбище на холме, надо триста метров к нему карабкаться, а спускаться и вовсе сложно. И всё-таки я напросился — не хотелось оставаться в гостинице одному. В стойбище, конечно, я не ходил, остался с водителем в микроавтобусе.

Придя со стойбища, Олег пожал мою руку, — дескать, я тут. Рукопожатие мне показалось каким-то задумчивым...

Потом заехали в речной порт. Ханты-Мансийск стоит на Иртыше, за десять километров до его слияния с Обью. То-то летом красотища тут, наверное... Я удивился:
— Зачем в речной порт, если река стоит?
— Рыба, — пояснил водитель.

Вскоре появился повеселевший и подобревший Олег. Сообщил, что сфотографировал скованный льдом Иртыш, и купил много вкусной рыбы.

Пообедали там же, где и завтракали, и меня оставили в гостинице спать, а сами уехали смотреть заключительный фестивальный фильм. После просмотра Олег за мной вернулся, чтобы везти на закрытие фестиваля. К моему недоумению и недовольству, Олег заставил надеть тесную куртку с логотипом фестиваля. Разрешил оставить расстёгнутой.

Когда мы вышли из машины, Олег несколько раз (потому что я тормозил спросонья) повторил:
— Красная дорожка!
И мы пошли.
По красной дорожке.

Слева Альгис, а справа — Олег, вели ходунки. Я, опираясь на поручни ходунков, косолапил сленом. Такой вот торжественный выход с парной упряжкой.

Кто-то через мегафон представлял идущих по красной дорожке участников фестиваля. Я слышал мегафон, не понимая ни слова.

По мере приближения к мегафону, Альгис взял мою левую руку, так что на ходунки я опирался уже только правой. И — очевидно, в момент прохождения мимо мегафона — Альгис высоко поднял наши сплетённые в пальцах его — правую, мою — левую руку. Очевидно, приветствуя публику в тот момент, когда нас представляли...

Красная дорожка кончилась, и мы вошли в здание, где проходило закрытие фестиваля.
— Феерично! — оценил Олег наш парад по красной дорожке.

Перед подведением итогов фестиваля к нам подрулил Станислав Петрович Кононенко, инвалид-колясочник (стал инвалидом более тридцати лет назад в результате автокатастрофы). Родители — глухонемые, умеет говорить дактильно. Председатель общественного движения инвалидов Югры «Преобразование». Вот, значит, чьими заботами тут создана безбарьерная среда... К сожалению, толком пообщаться не удалось — позвали на итоги... Фестиваль приветствовала Наталья Владимировна Комарова, губернатор Тюменского края. Потом на фуршете нас познакомили.

Вдруг подбежал Олег:
— Катя пытается взять на абордаж губернатора, чтобы познакомить с тобой!

Я откинул скамейку ходунков и присел, для пущей устойчивости. Меня взяла за руку небольшая женская рука с умеренным маникюром. Я попросил её писать по моей правой ладони.
— Как Вас зовут?
— Наталья.
— А отчество?
— Владимировна.
— Наталья Владимировна Комарова? Губернатор края?
— Да.
— А мне надо представляться?

Тут, слава богу, появился Олег, очевидно, фотографировавший нашу встречу. Теперь он стал переводить, и первым делом сообщил, что представил меня Наталье Владимировне.
— Спасибо, что Вы поддержали фестиваль. Большое дело.
— Спасибо, что Вы на него приехали. Вы — герой, для нас большая честь...

В общем, спасибо за спасибо на пятое спасибо, до встречи... Но всё же хорошо, что мы друг к другу прикоснулись. И, прощаясь, Наталья Владимировна даже чмокнула меня в правую щёчку.

В гостинице Нина Игнатьевна рассказала, что Наталья Владимировна была сначала главой администрации в Новом Уренгое (Ямало-Ненецкий автономный округ), затем работала в Москве в лесном хозяйстве, а оттуда вернулась в Тюмень губернатором.

В гостинице мы устроили прощальные посиделки в номере Кати. Я как включил слуховые аппараты на закрытии фестиваля, так и оставил их включёнными, прислушиваясь к гомону друзей. Нина Игнатьевна что-то рассказывала, и время от времени раздавался удивительный, звонко журчащий смех. Я не настаивал на переводе — потягивал своё сухое красное, прислушивался к голосам... Главное — вокруг люди. На ночь попрощались очень сердечно. Альгис долго обнимался и целовал меня в щёки. Я не знал, что он улетит раньше нас другим самолётом — на Транс-Аэро, сразу к себе в Испанию. Об этом Олег сообщил мне, только разбудив перед нашим выездом в аэропорт. Зато с нами летели Катя и Женя — в Питер с пересадкой в Москве.

И опять Олег потряс меня своей заботой.
— Ты чего, сынок? Вроде время есть, я мог бы сам обуться...
— На улице мороз, тебе нельзя потеть.

Да, в ночь на 7 марта резко похолодало. Когда я поднимался по трапу в самолёт, пригодились новые варежки — голыми руками за поручни было не ухватиться.

Мы с Олегом сидели в первом ряду эконом-класса. Дальше начинался бизнес-класс, и столик, слава богу, откинулся полностью, даже не достав до моего пуза. Поел я без приключений, не насажав пятен. И — сюрприз: Катя обнаружила в местной газете статью про меня. Олег сразу продиктовал мне выходные данные:
Еженедельная общественно-политическая газета Ханты-Мансийского АО «Новости Югры», #25 от 6 марта 2014, страница 4, Ольга Холявина, «Разговор на пальцах, Или как слепоглухой учёный посетил „Дух Огня“». Четверть разворота.

— Учтивые проводницы подарили нам два экземпляра, — сообщил Олег.
— Надо это сканировать для отчёта.
— Зачем?
— Ну, помнишь, никогда раньше не требовали, а тут месяц назад запросили отчёт о контактах со СМи за пять лет. И я своими контактами выручил весь Психологический институт.
— Сделаю.

Дома в накопившейся электронной почте обнаружилось письмо от шведского художника, который предлагает снять фильм с моим участием. Пока виртуально, он задаст мне вопросы, я отвечу, а летом он надеется на месяц появиться в Москве. Русского языка он не знает, но надеется на помощь своих русскоговорящих друзей.

Я, конечно же, немедленно ответил согласием.
Получается, продолжение следует...


4 — 11 марта 2014, Ханты-Мансийск — Москва








© А.В.Суворов
Счетчик посещаемости и статистика сайта